Небо прояснилось, и солнце наконец заняло своё место на большой сцене наверху. Снег начал таять, хотя сугробы, наваленные вдоль улиц после дней беспрестанного снегопада, всё ещё стояли нетронутыми. Только дорожки, где ходили люди и ездили машины, потемнели, обнажив мокрый асфальт. Даже тротуар у входа в наш дом выступил из-под снега — его поверхность теперь блестела, как лист белой бумаги, испачканный полосами грязи и ржавой слякоти, будто абстрактный набросок облаков. Такое же «облако» образовалось перед подъездом соседнего дома. Ага, значит, наконец вывозят мусорные мешки, копившиеся там неделями.
Солнце тепло улыбалось и кирпичным домам-браунстоунам бруклинского района Мидвуд. Но люди оставались бесцветными, как всегда: одетые в тёмные, приглушённые серые и чёрные тона, они спешили, уткнувшись в телефоны. У некоторых — проводные наушники.
Хватит — насмотрелся в окно. Холодный воздух, ползущий внутрь, пробирал до онемения, и я с силой захлопнул окно. Просунув руку под багровое одеяло, прибитое к раме, я туго повернул ручку. Стоит холоду проникнуть внутрь — потом с трудом прогреешь.
Когда я только въехал, меня впечатлил простор комнаты. Но потом — запах. Насвай. Да, насвай. Да, в Америке. Оказалось, прежний жилец, земляк, был большим любителем насвая. Его привычка? Сплёвывать остатки на пол перед сном. Чтобы избавить комнату от едкого запаха, я держал окно открытым по пять-шесть часов в день. Запах в конце концов ушёл — но ушло и тепло, и это стало новой проблемой.
Обычный гул города стих, сменившись оживлённым гвалтом, разносящимся по квартире: «Бачем! Инджо биё!..»
Прожив с самаркандской семьёй больше двух недель, я начал понемногу понимать таджикский. Немного — только самые частые фразы: выключи свет, закрой дверь, убери посуду, поторопись, понял? Но моя любимая — «зиёд гап назан»: не болтай много. Гостеприимство у них в крови. Даже когда они, предлагая мне что-то, рассеянно переходили на таджикский, я научился понимать это интуитивно.
«Саиджооон!» — стук в дверь. «Иди, поешь тёплого свежего хлеба». Я захожу на кухню. «Ого, какая красота. Вы что, вообще не покупаете хлеб в магазине? Слишком много добавок, да?» — «Саиджон, если я испеку такую партию, нам хватает на всю неделю. Покупать в магазине? Слишком дорого! Мы просто не потянем. Иди, садись, садись».
Мать усаживает рядом со мной двух своих узбекско-американских сыновей — одному 13, другому 16. Младший мурлычет под нос рэп, погружённый в свой ритм. Старший играет в футбол на телефоне. Я достаю свой — листаю что-то почитать. Всё-таки выходной.
Мальчики погружаются в свою обычную болтовню: видеоигры, футбол, машины, свежие интернет-мемы. О чём бы ни шла речь, в их разговоре господствует одно слово: «Bruh». Впечатлён? Bruh. Раздражён? Bruh. Расстроен? Bruh. Универсальное выражение на любое настроение, реакцию и фразу.
«Слушайте, если бы мы сейчас заказали две большие пиццы и джинджер-эль, было бы самое то», — вклиниваюсь я в их разговор.
«Facts!» — Шероз, старший, тут же поддерживает меня, кивая.
Амир, младший, говорит два слова по-узбекски и два по-таджикски, хмуря брови и потрясая кулаком, чтобы показать: мама будет в ярости.
Амир говорит по-английски в школе и с друзьями с тех пор, как три года назад, в десять лет, приехал в США. Дома он переходит на таджикский. А теперь говорить по-узбекски ради меня одного — лишняя нагрузка, которой он не хочет.
Мы договорились, что в день, когда и мама, и папа будут на работе, мы наконец побалуем себя пиццей и вкусным имбирным напитком. Ведь в этом доме лишние расходы, особенно еда вне дома, были исключены.
Мальчики ушли, оставив меня одного на кухне. Я остался, погружённый в чтение.
Из соседней комнаты доносился голос келинойи — она говорила по телефону с тревогой в голосе. Сначала слова были приглушены, сливались с фоном, но вскоре тон стал громче, настойчивее.
Когда она вошла на кухню и села на стул рядом со мной, я уловил конец разговора — «Хўш, Нафис, хўш. Саломат бўш». Этого хватило, чтобы понять: звонила другая узбекистанка, живущая в Америке, соседка через два квартала.
«Саиджооон, ты же хорошо разбираешься в этих технологиях? Поможешь понять, кто мне пишет?»
Я отложил телефон. «Кто вам пишет? Что случилось?»
«Ну, укаджон, кто-то пишет мне в Telegram… Говорят: „Присматривай за мужем, я говорю это для твоего же блага. Твой муж с кем-то встречается“».
«Что? Это же ерунда. Откуда они это вообще взяли?» Она вздохнула. «Я только что говорила с Нафисой, она говорит, что это, скорее всего, мошенники».
«Да-да, похоже на то. Их сейчас так много. Наверное, взяли ваш контакт из какой-нибудь Telegram-группы».
Она покачала головой, резко выдохнув: «Ой, только подумай… Как я прокормлю семью без мужа?»
Младший сын, Амир, как раз проходил мимо кухонной двери.
«Амир, инджо биё, бачем…»
Келинойи подозвала его, в голосе — тревога. Она пробормотала ему что-то по-таджикски — что-то вроде: а вдруг у отца другая жена? Вдруг он нас бросит? Я сложил это только из небрежного, наполовину английского ответа Амира:
«Бийи, ин scam аст. Парво накунед». — «Scam? Scam-и чист? Ибиии…» Она раздражённо вздохнула, сбитая с толку иностранным словом, будто эта новая реальность онлайн-обмана тревожила её не меньше самого сообщения.
Келинойи вскрикнула и позвала старшего сына. Завязался жаркий спор — таджикские слова летали туда-сюда. А я сидел, теребя телефон, и во мне копошилась тревога. Неужели? Неужели Фарход-ака и правда сбился с пути?
Келинойи работает сиделкой у пожилых, и её муж Фарход-ака — тоже. Отработав смены «хоматеном» — так он произносит home attendant, — он развозит людей в Uber на своей Toyota Camry. Для человека, чей английский не идёт дальше yes и no, простота приложения такси стала благословением.
Честно говоря, я никогда не встречал людей, работающих так много, как они. И муж, и жена отрабатывали по 60–70 часов в неделю, без устали жонглируя бесконечными сменами.
Однажды Фарход-ака не приходил домой три дня подряд — затерялся в круговороте двух работ, идущих одна за другой. Когда он наконец вошёл в дверь, келинойи встретила его ироническими аплодисментами: «Вот мой муж! Какой молодец. Нет слов!»
Я ушёл в свои мысли, погрузившись в тревоги, когда келинойи вернулась. Но на этот раз не она искала утешения — она утешала меня.
«Саиджооон, эй, не накручивай себя, — сказала она с лёгким смешком. — Мой муж? Он работает с утра до ночи. И честно — этот человек моется раз в неделю!» Она расхохоталась. «Кому он там нужен? И кто ему нужен? Он слишком любит своих детей».
Я кивнул: «Вы правы, келинойи. Не думайте о худшем. Кто бы ни прислал это сообщение, он просто хотел посеять смуту в вашем сердце».
Сначала она заставила поволноваться меня, потом сыновей, а затем утешила нас. Теперь пришла очередь мужа прокатиться на этих эмоциональных качелях: она схватила телефон и позвонила ему.
Рассказав о сообщениях, она потребовала ответа: кто эта другая женщина и почему он изменяет? Голос был резким, колким, испытывающим его терпение.
Через час она позвонила снова: «Ты где? Что делаешь?» С другого конца сквозь динамик вырвался раздражённый крик, заполнивший всю комнату: «Чего тебе надо?» Келинойи стиснула зубы, ухмыльнулась, а потом, чтобы вернуть самообладание, пошевелила пальцами в воздухе и прикрыла рот, сдерживая смех. И, снова плавно войдя в роль страдающей жены, смягчила голос и вздохнула:
«Если тебя кто-то обманет, как я буду жить? Что со мной станет?» Хотя он этого не видел, она театрально захлопала ресницами. Его ответ был грубым и раздражённым: «Эта женщина с ума сошла?» Но келинойи не унималась. Она усилила драму, издав вздох, полный притворной скорби: «Если ты нас бросишь, что мне делать? Я пропаду. Кто выплатит наши долги? Ипотеку в Самарканде? Кредиты?» Её слова были не мольбой, а расчётливой шалостью.
Она хотела, чтобы он понял: это игра. Фархода-ака прорвало: «Приду домой и покажу, кто за что платит. Я не дурака валяю — я работаю. Ну и денёк!»
Звонок оборвался, но битва была далека от завершения. Всего через полчаса тайна раскрылась! Оказалось, тот же аккаунт писал и узбекистанке, живущей на Брайтон-Бич. Отчаянно желая узнать правду, та добровольно рассталась с 500 долларами — и лишь потом поняла, что её обманули. Что тут скажешь? В Америке мошенники точно знают, как играть на людских страхах, сплетая ложь, чтобы вытянуть деньги. Такое случалось постоянно. После этого открытия все наконец выдохнули. Мир был восстановлен.
В гостиной замерцал телевизор. Вскоре свадебное видео из Самарканда полностью захватило келинойи. Она подалась вперёд, заворожённая, и не успел я опомниться, как она уже в красках рассказывала, как великолепна была свадьба её младшего брата в прошлом году.
Я смотрел запись с искренним любопытством. Роскошный банкетный зал, элегантно одетые гости, сверкающий кортеж дорогих иномарок, шествующий по улицам. В голове была одна мысль — потрясающе.
И я узнал, что келинойи заплатила пару тысяч долларов, чтобы на свадьбе выступил её любимый певец.
На вырвавшийся у меня вопрос: «Не слишком ли дорого?» — она ответила: «Саиджооон, живём один раз, нужно ценить моменты!..»
Я пошёл в комнату и снова распахнул окно. Улицы ожили, наполнились свежей энергией. На автомойках машины выстраивались одна за другой. Автомобили проносились в обе стороны, люди перебрасывались торопливыми словами, лаяли собаки, пели птицы, магазины кипели покупателями. Мексиканские рабочие — неутомимые амигос — разгружали ящики с товаром из грузовиков, размеренно и неустанно. Бруклин, как всегда, исполнял свою обычную симфонию.
Подумав о том, как невозможно прогреть мою комнату с высоким потолком, я снова закрыл окно, отгородившись от свежего бруклинского воздуха.
И невольно повторил слова, услышанные раньше: живём один раз, нужно ценить моменты…
Саидазиз Азамов
